В январе 2026 года в Риге прошли «Дни традиционной староверческой поморской культуры».

На мероприятии, на мастер-классах были показаны исторические староверческие ремесла и открыта выставка работ П.Г.Варунина «Современная резная икона».

По итогам события Павел Григорьевич Варунин дал большое интервью Наталье Лебедевой. Еженедельник «Вести» № 14 (9-15 апреля 2026 года) опубликовал материал «Жить народным православием», сокращенный вариант состоявшейся беседы, прочесть который можно по размещенной пдф-ссылке.

Жить народным православием

Сайт «Старовер-Поморец» благодарит Наталью Лебедеву за предоставленную возможность ознакомиться с полным текстом диалога. Читайте увлекательный и познавательный материал «Секреты поморских староверов».

…В просторном, современном холле Балтийской международной академии работал старинный печатный станок – копия того станка, который изобрел и подарил миру в XV веке первопечатник Иоганн Гутенберг, и на котором русский первопечатник Иван Федоров напечатал в XVI первые книги.

Происходили здесь и другие диковинные вещи – к примеру, учили старинной технике набойки на ткани. А по стенам и колоннам холла были развешаны удивительной красоты, выразительности и изящества уникальные иконы, выполненные в редчайшей для этого жанра технике резьбы по дереву. Ремесла седой старины пришли к нам в Дни традиционной староверческой поморской культуры, организованные Староверческим обществом им.И.Н.Заволоко.

И душой этих дней стал Павел Григорьевич Варунин, известный в мире художник, писатель, издатель, иконописец, гравер, резчик по дереву, организатор летних лагерей для детей из староверческих семей - потомственный старовер из Тарту. Он поделился секретами пришедших из седой старины ремесел и технологий.

- Пять лет назад я сделал по старинным образцам станок для печатного лубка, - поясняет Павел Григорьевич. – Лубок – это фактически продольная ксилография. Изначально так называемые фряжские или потешные листы резались на липовых досках. Промысел был народный, и печаталось это зачастую на самой дешевой бумажке, делали краску, она притиралась деревянной ложкой, и вот тебе лубок. А когда поняли, что это востребовано, и пошла коммерция, стали печатать на печатных прессах, как на у Ивана Федорова или Иоганна Гутенберга.

Я сделал реплику станков первопечатников – деревянная дубовая рама, деревянный кленовый винт, типографские краски, сделанные по старинным рецептам на основе льняного масла - картинки потом целый день сохли. Все в традициях. Сегодня на Днях культуры с одной доски мы напечатали славянскую азбуку, а с другой – образ Николы Отвратного (отвращает от нас зло). Это и есть ксилогравюра, или лубок. А на втором столе на мероприятии я показывал, как можно сделать лубок притиранием обыкновенной деревянной ложкой. Такие мастер-классы.

А моя жена Марина показала технику набойки на ткани. Исчезнувшее ремесло, которое было широко распространено до появления ситценабивных машин и разных тканей. Крестьяне прежде украшали ткани набойкой. Была набойка верховая – к примеру, павло-посадские платки, когда расстилалась ткань и наносились краски штампами, и кубовая набойка – когда на белой льняной ткани узоры печатались такими же штампами, но вапой. В состав вапы входила белая глина, квасцы, и все это консистенцией напоминало зубную пасту. После печати рисунка отпечатанная ткань сохла около суток, и затем полотно опускалось в бочку с раствором индиго, потом извлекалось, и то, что у тебя набивалось вапой, оставалось белым, а основа синяя.

Представьте сшитый из такой ткани кубовый сарафан – не потому, что это для корпулентной Дуняши, а так называется техника. Моя супруга показала только верховую набойку, а кубовая набойка куда сложнее – этот метод демонстрируют у нас в Центре традиционной культуры Эстонии.

И Ригу я всегда считал интеллектуальным, духовным центром старообрядчества, поэтому и привез к вам все это. Особая благодарность за организацию Дней поморской культуры Петру Петровичу Алексееву.

- От ваших икон, вырезанных на липовой доске, исходит столько тепла, так чувствуются рука и сердце мастера! И как будто вы с нами говорите через эти образы. Поделитесь секретом, как это получается.

- У меня только резная икона, и очень долгие годы я на это не решался… Что такое иконопись – ремесло или искусство? Скажу крамольные вещи – считаю, что это больше ремесло.

Потому что ты здесь очень жестко ограничен вот этими прописями, системой прописей (подлинников) и можешь играть только колоритом. Слишком канонично, слишком догматично. А резная икона как раз позволяет тебе выйти из каких-то жестких границ – она дает тебе объем, которым ты можешь здесь играть. Зафиксировать что-то ближнее, что-то на дальнем плане, и в то же время в идеале это божественный мир, залитый ровным божественным светом, где нет теней. Но это плоский мир, а любому зрителю нравится высокий рельеф, он более наряден, и у меня высота рельефа до 6 мм, можно играть этими микрорельефами. Резная икона дает тебе такую возможность.

Резная икона поразительна даже при всем отсутствии яркости и красок… Хотя у меня есть мысль - ну не раскрашивать образы, а попробую втирать подкрашенное масло, чтобы был легкий флер. Здесь нельзя раскрашивать, чтобы икона не превратилась в матрешку.

- И от канона вы не отходите…

- Нет, все соблюдено, только изображение уходит от совсем плоского мира…

У православных резные иконы были запрещены Петром I. И веками бытовало такое странное лукавство – что, мол, нет резных икон и резных скульптур, но есть резные изображения. В это искусство еще не успело прийти барокко, и старинные русские резные допетровские иконы более строгие. Где их можно увидеть? Был ряд выставок в Кирилло-Белозерском монастыре, во многих музеях России можно встретить резные иконы Николы Можайского, скульптурки Нила Столобенского и другие образцы.

Сейчас резные иконы появляются, но больше это связано со станками с ЧПУ, продаются не только иконы, но и паттерны образов. Это уже коммерция начинается, продукт для массового производства.

Честно говоря, я не видел в массовой продаже икон РУЧНОЙ работы, все предлагаемое – это продукт CNC, станка с ЧПУ. Который, кстати, очень не любит традиционную для икон липу, он мягкая и пригорает. А в основном иконы от ЧПУ на буке – он твердый, прекрасно фрезеруется. Но даже в том, какой материал берется для иконы, это не продолжение традиций.

- Кто вам передал все эти традиционные ценности староверия, интерес к традиционным ремеслам и искусствам?

- Мы все – продукт бабушкиного воспитания, они наши первые воспитатели. И мое приобщение к вере проходило через бабушку, Саломею Афанасьевну, которая водила меня в тартусскую моленную. И еще возили меня в Калласте и Муствеэские храмы.

Помню, задавал бабушке неудобные вопросы – в школе ведь нам говорили, что Ленин такой хороший и замечательный. А в моленной везде иконы, и ты мне говоришь, что это все очень хорошие люди нарисованы. А если Ленин такой хороший, почему же нет его иконы? Детская логика.

И бабушка мне очень толково разъясняла, что да, он делал добро для бедных людей, но не разрешал церкви. И мне этих объяснений на тот момент хватало. Дед был более молчаливым, но по выражению его лица я понимал, что сотворил что-то не то. Когда я пришел и сказал, что меня приняли в октябрята, по выражению его лица понял, что что-то не то произошло.

В юности ведь все прекрасно, и солнце ярче светит. Но благодаря дедушке и бабушке я почувствовал какую-то ностальгию по царским временам, временам их детства – когда видел эти старинные костюмы, посуду Кузнецова, иконы, лубок. Показалось, что это такое было сказочное, золотое время – при царе-батюшке, когда староверам дали свободу. Не вымывался еще фольклор, костюмы, народные приметы. Ложка упала – хорошая женщина в гости идет, вилка – недобрая, нож упал - мужик идет. Это же все была жизнь!

Потом оно как-то все вымывалось, но приходило осознание, что это ценность. Мы в этом всем жили, в это верили, и когда оно стало уходить… Я понимаю, что священники, наставники, вообще священнослужители будут пытаться выпестовать какого-то идеального христианина, но все равно народ в своей массе живет этим «народным православием». Несмотря ни на какие догматы оно все равно живо, и ты его не вытравишь. Все это всегда было в жизни, в семьях, было тепло и близко душе, поэтому в моих картинках к православным праздникам и других так много этого «народного суеверия». Эта теплота уходит, и я поэтому и рисую, иллюстрирую эти народные суеверия.

Я не считаю себя художником, скорее, иллюстратором, но мне всегда хочется передать эмоции.

- Это ваши «картинки» так филигранно, с таким добрым юмором и в старинном духе написаны…

- Сегодня много зла вокруг, поэтому если человек улыбнется, глядя на какую-то картинку, если ему станет от нее тепло на душе – уже хорошо. И это способствует формированию чего-то доброго, теплого, семейного, а семья всегда самое главное. В человеке это желание добра и уюта всегда присутствует, и такими маленькими шагами, этими картинками, хочется формировать у него положительный настрой.

- А как вы стали гравером?

- Неподалеку от нас жил хороший мастер, гравер, немец по происхождению. И я в 14 лет стал приходить к нему, мне было интересно. Он был в возрасте, рассказывал про старый Петербург, художественно-техническое училище, в котором витал имперский дух. Он искал учеников, чтобы передать им секреты своего мастерства. Не знаю, что послужило тому, что он выбрал меня. Говорят, у него был сын, звали Павел, что-то с ним случилось, может, это сыграло роль… Я стал его учеником.

Потом я отслужил в армии, там тоже, можно сказать занимался творчеством. Рисовал все эти боевые листки, «ненаглядную» агитацию и делал все прочие оформительские работы. После армии учился в Москве, в Заочном Народном университете искусств.

Этот вуз мне очень нравился. Если хочешь реализоваться в изобразительном искусстве, есть три пути. Первый – классическое образование, второй – копировать мастеров, а третий путь – свой стиль. А кто у нас в своем стиле работает? Примитивисты, наивисты – это именно то.

Чем нас привлекают наивисты? Это абсолютно свой стиль, он не задавал жестких рамок колорита, цветочной гаммы, композиции, и в нем больше тепла.

Я всегда считал, если картина у тебя не вызывает какой-то эмоции – иди мимо. А если видишь Куинджи «Лунную ночь над Днепром», и у тебя аж дух захватывает, то это другое. Почему-то это зацепило, а другой прекрасный холст ничего не вызывает. Нужно уловить это нечто тонкое, которое вызывает у тебя улыбку, грусть, мысль, какое-то чувство…

В Тарту был инструментальный цех, куда я пришел работать гравером. Во многом это была техническая гравировка, тексты, шрифты. Если ты работаешь гравером, должен все эти шрифты не только знать и любить, но и сразу в голове переворачивать зеркально. И любовь у меня всегда была к этим шрифтам – безумно люблю русскую вязь, готические шрифты. В написании русской вязью я даже вижу какой-то орнамент. Та же арабская вязь – орнамент, элемент какой-то сказочности. Очень люблю шрифты, как систему символов, передачу информации, порой играю с ними! Надпись таким шрифтом заставляет тебя остановиться, подумать, что же здесь написано. Люблю и такие игры, как шрифтами изображать лицо человека, части тела, предметы. Такие графические шарады.

А если говорить о лубке, это только у староверов была традиция рисованного лубка, сам же классический лубок – это чисто ксилография. Это нечто примитивное, и даже если чисто технически разбирать… Есть взгляд искусствоведа, а есть - мастера, кто делает. Если искусствовед разбирает – вот рамочка, вот коза, какие-то сбоку веточки, цветочки, персонаж вроде бабы Яги, и все это неспроста, а с глубоким смыслом.

А когда ты берешь это в руки, понимаешь, что эти цветочки сбоку добавлены, чтобы лист не проваливался при печати. Это чисто прагматизм, там нет никакого особого замысла. Так же, как в литых иконах использование синей эмали – тот же крест, распятие, покрытое синей эмалью. Искусствоведы пишут, что синий – цвет Богородицы, цвет небес, а красный не используется, потому что это цвет крови и т. п. Но дело-то в другом. Сравните стоимость в старое время горячей синей эмали и красной – в первой использовали соли серебра, а во второй – соли золота. Ну кто тебе будет класть дорогие красные эмали в массовом производстве? Зачастую техника, используемая в изделии, обусловливалась чистым прагматизмом, а не какими-то высокими соображениями.

- А как вы начали писать книги?

- Первое произведение – сказка «Ряпуша», написанная из желания задержать, остановить целый пласт явлений. Когда ты вдруг замечаешь, что уходит из повседневной жизни прежний уклад, бытовые привычки, все эти приметы народного православия, уходит даже диалект. Когда осознаешь, что люди старшего поколения еще как-то используют эти диалектизмы, а молодое поколение их все больше забывает и уже даже не понимает. Когда раньше можно было встретить незнакомого человека и понять, что он из причудской деревни, старовер. У него другая фонетика, произношение слов. Например, простое русское слово, поленница, всегда в Причудье называли костер. И это слово – костер – вдруг исчезло. Все стали вдруг пользоваться бидонами, а не как называли раньше, манеркой. И это все исчезает, исчезает. И появилось желание зафиксировать это даже не в научном словаре, а через детей.

Вот эта сказка – «Ряпуша» - продиктована таким желанием. В моем детстве рыба ряпушка была повсеместно употребляема. А потом она тоже вдруг исчезла, выросло целое новое поколение, которое не знает ее, и она вдруг стала каким-то деликатесом, диковинкой. Родители вспоминают, рассказывают детям, сколько ее было и какая она была. Своего рода феномен лохнесского чудовища – все о нем говорят, но никто его не видел. И вот ряпушка стала своего рода таким лохнесским чудовищем.

Ряпуша – герой книги, он ездит на велосипеде, потому что в деревне это был основной вид транспорта. Деревни были длинные, растянутые. И носит картузик этот – в моем детстве старовера-мужика всегда можно было узнать по картузу с лаковым козырьком, фуражки такие очень любили, восьмиклинки. И в сказке масса таких диалектных слов, описание быта, который уже ушел – ухват из печки, гадания и другие.

Первая сказка была для меня таким своего рода баловством. А вот уже другая сказка - «Славка в стране Древлесловия» - написана по опыту проведения в течение 15 лет летних лагерей для детей староверов.

Как по-эстонски «лисапед»?..

- Ваши книжки издавались в Эстонии и даже переводились на эстонский. Речь даже не о том, зачем переводились, а о том, как можно такие диалектные слова перевести на язык совершенно другой языковой группы?

- А у нас есть такой уникальный человек, Петр Волконский, потомок князей Волконских. Эстония – это тоже лоскутное одеяло, и этот регион – Причудье – со смешанным населением, там живут русские и эстонцы, с какими-то своими диалектами, которые не присущи остальной территории Эстонии. Петр же абсолютный «билингв», который очень тонко чувствует и русский, и эстонский языки, и эти сказки у него переведены с использованием местного эстонского диалекта Причудья.

- Уникальная работа!

- У него есть чутье языка. Вот, к примеру, такое русское деревенское просторечие, как лисапед – велосипед – он переводил, у эстонцев именно такой аналог есть слова велосипед.

- И популярны ли были у детей, у взрослых ваши сказки? Книги раскупались?

- Да! Поэтому мне и пришлось писать вторую, третью и далее книги, потому что читатели интересовались – а что там дальше? Я привязывал свои книги к сезонам – у меня жизнь деревенского жителя представлена по сезонам – зима-весна, весна-лето, осень-зима, и замкнулся годовой круг. И в то же время там у меня в последней части герой в Тарту приезжает, потому что многие причудские огородники приезжали торговать в Тарту на рынок – соответственно, отражение этого рынка.

- А как вы стали организатором летних лагерей?

- Из личной обиды, что ли, что из нашей жизни исчезает все, что тебе дорого. И это попытка как-то остановить этот распад, зафиксировать эту атмосферу, чтобы она не уходила отсюда…

Понятно, что и демографические проблемы, и уезжают наши люди – кто-то сейчас в Швеции, кто-то в Финляндии, Норвегии. Я понимаю, что во многом уже не сохранить тот уклад, который существовал, но хотя бы, чтобы дети были в курсе истории предков. Пусть, если 300-400 ребят побывали в этих лагерях, то хотя бы 10 процентов что-то сохранит, продолжит. Чтобы у них осталось что-то в памяти на долгую жизнь. Не лелею надежды, что они все будут такими патриотами староверческой культуры, но все же…